Home (Главная)

Page 182 - Страница 182
Page 182
background image

- Алекс, иди сюда, пивом угостим! 
Он подходил, пил пиво и с удовольствием развлекал собравшихся шутками. 
- Меня в городе-то любят,- говорил Алекс.- Ценят. Меня как-то ночью раздели. В трусах 
оставили, понимаешь? Хорошо, что лето стояло. Я в цирк пришел. А утром мне все вещи 
принесли.  И  ребята  эти  извинились.  Сказали,  что  в  темноте  не  узнали.  Представляешь, 
принесли вещи! Не-е, меня любят. 
Разъезжал  Кустылкин  вместе  с  женой,  маленькой  забитой  женщиной,  которая 
ассистировала ему за кулисами, следила за костюмом и реквизитом, принимала участие в 
подсадке. 
Кроме  цирка,  Алекс  любил  игру  в  домино  и  увлекался  радиоделом.  Его  клоунская 
гардеробная  напоминала  радиомастерскую.  Всюду  вперемешку  с  костюмами, 
реквизитом  лежали  приемники  разных  систем,  провода.  Он  скупал  по  дешевке  старые 
приемники,  чинил  их,  а  потом  продавал  на  рынке.  И  делал  это  не  только  из  желания 
подработать.  Он  просто  любил  разбирать,  паять,  монтировать.  Артистам  чинил 
приемники бесплатно. Наверное, из него получился бы хороший радиоинженер. 
Утаенные  от  жены  деньги  Алекс  обычно прятал  в  какой-нибудь  радиоприемник.  И  как 
жена ни искала, никогда найти их не могла. Однажды пришел он в цирк расстроенный. 
Ходит злой, обиженный. 
- Что с тобой, Алекс? - спросил я. 
-  Да,  понимаешь,  получилось-то  как.  Продал  я  приемник  сегодня  на  рынке  за  триста 
рублей, а в нем, в приемнике, лежало четыреста рублей заначки. Жалко денег. 
Так сидели мы с ним, пили пиво, а он все рассказывал: 
- Ты думаешь, мне плохо? Нет! Мне хорошо. Я в большие города не рвусь. 
Кустылкин говорил об этом спокойно, но я-то понимал, что больших городов он боялся. 
Боялся, что не примут зрители, что его обругают в газете. Раз в пять лет его вызывали в 
Москву  на  курсы  повышения  квалификации.  Уезжал  Кустылкин  с  курсов  с  пачкой 
злободневных сатирических реприз, с ящиком нового реквизита. Но в новом городе он 
продолжал  делать  с  инспектором  «Опля-чопля»  и  свои  проверенные  репризы.  После 
Москвы он был спокоен: не уволят. 
Как  я  относился  к  Кустылкину?  Где-то  я  жалел  его.  Сам  Кустылкин  считал  себя 
обиженным. 
-  У  Алекса  характера  нет,  скромный  он,  -  говорила  его  маленькая  жена,  поджав  тонкие 
губы.-  Карандаш  -  что?  Ничего.  Бегает,  пищит,  а  дураки  смеются.  А  Алекс  у  меня  - 
артист! 
А  сам  Алекс,  сидя  в  одних  трусах  и  гардеробной,  дымя  папироской  и  копаясь  в 
очередном приемнике, говорил: 
-  Мне  Москва  и  звания  не  нужны.  Мне  и  здесь  хорошо.  Спокойно.  А  там  одна 
нервотряпка. 
Кроме  «нервотряпки»,  он  порой  выдавал  и  другие  «перлы»,  которые  я  цитировал  в 
письмах  домой.  Отец  даже  не  верил,  что  так  можно  сказать:  «Овация  аплодисментов», 
«Мы  с  ним  люди  разных  мотивов:»,  «Смотря  при  какой  позе  это  говорилось».  «Много 
зрителей сегодня?» - спрашивали Кустылкина. 
«Очень, даже масса», - отвечал он. 
Лет через пять я снова встретился с Кустылкиным. 
В городе, где мы работали в одной программе, Алекса в рецензии обругали. 
-  Говорят,  меня  опять  в  рецензии  приложили,-  сказал  он  мне  в  коридоре,  при  этом 
стараясь беспечно улыбаться.- А я их не читаю, пусть себе пишут. Бумага все стерпит. 
Но  он  читал  рецензии.  Поздним  вечером,  когда  все  после  представления  разошлись,  я 
видел,  как  Кустылкин,  стоя  перед  доской  объявлений,  беззвучно  шевеля  губами,  читал 
вырезку из газеты. Потом он отвернулся, закурил и, сгорбившись, пошел в гардеробную. 
Жалко мне его стало.